Я люблю момент, когда зал замирает в ожидании полуночи: сусальное время, пахнущее мандариновыми кожурками, словно незримый дирижёр, поднимает палочку. Чтобы программа впечатляла, изучаю обряды мира — они добавляют праздник-сюрприз в любой сценарий. Делюсь пятью находками, которые буквально притягивают удачу.
Колокольный катарсис
Для японца новый цикл звучит в бронзе: храмовые «дзёя-но-канэ» бьют ровно 108 раз. Число символизирует мирокку — человеческие страсти в буддийской нумерологии. Финальный удар приходится уже на первый миг января, будто метла, выметающая заскорузлые грусти. В моих программах я использую тибетские чаши: гости по очереди выводят тон, и зал словно вдыхает звон. Получается аудиальный пилинг — старое слетает, как старый лак с гонга.
Виноград и фарфор
Испания обожает гастрономическую драматургию. Двенадцать виноградин, выпущенные под двенадцать ударов часов на мадридской Пуэрта-дель-Соль, представляют гроздь будущих месяцев. Промахнулся — «лёгкий» январь превращается в винную косточку на удаче. Я предлагаю заменить ягоды изюмом, если в зале выходит только стоять. Ритм убыстряется, публика улыбается: побеждает тот, кто не захлебнётся смехом.
Датчане вступают в январь фаянсовым фейерверком. Старые тарелки летят к дверям друзей, будто белые саламандры из сказки Андерсена. Осколки под порогом — знак дружбы: чем гуще, тем крепче. На сцене это превращается в керамический кастаньетный баттл: гость разбивает специальный реквизит в прозрачный куб, и шум радости разносится сильнее любой хлопушки.
Огонь и луковица
Колумбийский «Аньо Вьехо» — кукла-пугало, нафаршированная газетами, петардами, иногда счётами за коммуналку. Поджигание символа, по ощущениям, напоминает катарсис древнегреческой трагедии: пламя стремительно проглатывает прошлогодние претензии. В шоу я создаю бумажную инсталляцию «Сгоняем хандру»: каждый пишет слово-тягость, затем фигура вспыхивает на открытом подиуме (с пожарными мерами, разумеется).
Греческая луковица «скилли» выглядит скромно, но внутри клубится мощный фототропизм. Растение выживает без земли, тяга к жизни подпитывает веру в урожай удач. Под бой курантов я вешаю проросшую луковицу над дверью сцены, а утром разбиваю гранат — кровавые зёрна разлетаются, словно рубины фортуны. По залу расходится аромат мифа, гость ловит семечко и прячет в кошелёк — талисман против безденежья.
Каждый из этих ритуалов — независимый фейерверк смыслов. Праздник, построенный на таких сюжетах, обретает глубину подлинного карнавала, где смех, звон, хруст и аромат сливаются в одну аккордовую вспышку. Я продолжаю поиски, ведь мировая кладовая обрядов бесконечна, будто ночь перед первым январским рассветом.
